Erika-Xero
Я жив покуда я верю в чудо
Раэлин берет сочный плод дерева, названия которого нет ни на одном из недийских или мерских языков, надламывает его сильными ладонями, грубыми пальцами выворачивает сочную мякоть и касается губами ядовитого нутра. Сладкий сок стекает по губам и подбородку на грудь, по сильным предплечьям сбегает каплями в рукава. Ткань легкая, словно перышко (багрянец и голубой) крупными складками собирается у согнутых локтей.
Плод ядовит. Раэлин знает это, но не боится ни ядов, ни хвори - ни один яд и ни одна хворь не страшнее ее участи, не страшнее засевшего в ней давным-давно, отравившего ее, сделавшего тем, что она есть: мор проник в нее слишком крепко и глубоко.
Серые ладони, мокрые от сладкого сока, сжимаются. Судороги бегут по мускулистому телу, покрытому шрамами с макушки и до пят – шрамами, невидимыми глазу и неощутимыми под легкими прикосновениями пальцев.
Раэлин распадается. Рассыпается на мелкие осколки сознание, мелькает мир вспышками ядовитых цветов перед закатывающимися очами. Серебряные завитки волос прилипают ко лбу – пепел и уголь – и сворачиваются кольцами на легкой и мягкой ткани расшитых подушек. Пальцы вцепляются в кожуру плода намертво, сжимают, сдавливают слишком сильно, и сладкий терпкий сок стекает на ткань, оставляя на багряном и голубом маслянистые темные пятна, но Раэлин не видит и не слышит мира, ибо взор ее обращен внутрь – в нее саму.
Она видит вздыбленный гребень горы и распахнутое, дышащее жаром жерло: воздух так горяч, что дрожит, камень плавится, блестит в тусклом свете огненных всполохов. Солнце угасло, незримое за стеной взвившегося в небо пепла. Раэлин видит блеск золотой маски, сжимаемой в ладонях и серое, покрытое язвами и струпьями плечо. Пальцы ее бегут, вскрывая один за другим золотые замки, отнимая от головы упавшего перед ней на колени корону, а затем и маску – и маска снимается вместе с кожей его лица, открывая ее взору пустоту и пасть, распахнутую от уха до уха. Все три глаза стоящего перед ней слепы, и в них царит молочно-белая пустота, а с нею боль и мольба.
Видение тает, рассыпается цветной мозаикой на каменных стенах древнего дворца, давно канувшего в лету. Золотая кожа ее рук блестит на солнце, но ярче ее сияет кольцо – серебро и золото, луна и звезда, горящие на безымянном пальце. С каждым ее движением щекочет кожу грубая синяя ткань плаща, наброшенного на голую спину, звякают в ушах длинные цепи и серьги, колышутся пряди, что белее снега, падающие на мускулистую грудь. Она видит троих и их фигуры расплываются перед глазами: она видит их юными и зрелыми, живыми и мертвыми. Взглядом Раэлин встречается с тем мером, что сжимает в крепких руках копье, и он улыбается, не отводя пламенного взора от ее – Раэлин, не Неревара – глаз. Они видят друг друга – он и она, Нереварин и живой, канувший в лету бог. Раэлин слышит его голос – и не понимает слов, и голоса Альмсиви сливаются в один громогласный рев, и грудь пронзает острый, как бритва, клинок.
Раэлин хрипит.
Видит нож в тонких ладонях и блеск глаз под гривой огненных волос. Вокруг свечи, свечи, свечи, море свечей, и запах стоит, как в склепе; в дрожащем свете пламени Раэлин видит Сердце – точно таким же, каким она его помнит в последние мгновения его существования. Ступни и лицо горят, боль в груди невыносима, она слышит шепот и чувствует касание мягких губ к раковине уха, но не может в шепоте различить слов.
Падает.
Над головой смыкается черная вода.
Больше – ничего, а потом – снова руки, руки, море рук, серых, мертвых, покрытых струпьями и язвами, и снова шепот в сознании, но на сей раз она различает слова и – противится им. Она видит лицо – и с трудом узнает в нем увиденное под золотой маской, но глаза на нем два – не три – и горят они кармином, а не белой пустотой. И золотые ладони, сжавшие ее лицо, нежнее шелка, как и черные, гладкие пряди волос, скользнувших по ее груди.
Раэлин просыпается. Глаза слезятся, а горло сдавливают мучительные спазмы – ее сотрясает от сухого, не приносящего облегчения кашля. На груди, на подушках, на серых – серых! – ладонях застывают холодные капли крови. Нереварин утирает губы. Плод, лежащий под ее ногами, сжавший, скукожившийся, привлек мух.
Брезгливо кривя рот, Нереварин отшвыривает его босой ногой. Поднимается. Утирает ладонью кровь с подбородка и глядит в окно, сощурив холодные глаза.
Вечереет. Когда она коснулась губами ядовитого плода еще было утро.
Снаружи в комнату врывается порыв ветра и Нереварин слышит стрекот насекомых, шелест крыльев и – спешит закрыть окно, вскоре слыша влажный шорох капель по травяной крыше ее маленькой хижины. Холодно. Плечи Нереварина дрожат.
От холода. От яда. От пережитых видений.
Видеть хоть что-то – единственное, чего она может и смеет пожелать. Искусное колдовство да ядовитые плоды, что сами танг мо обходят за версту лишь помогают раскрыть разум, распахнуть сознание и впустить в него поток, сметающий все на своем пути.
Поток воспоминаний. Ощущений. Чувств.
Вода стекает по мутному стеклу за окном; бьется ветер, проникая в каждый уголок хижины, в каждую щелочку. Раэлин закрывает глаза и смотрит – в себя. Смотрит – и видит, как вздыбливаются серые гребни волн, похожие на фантастических тварей, увенчанных белыми коронами густой взбитой пены.
Потом видит вспышку.
И в этой вспышке появляется фигура, окруженная золотым сиянием – низкая и широкоплечая, темная, как краской намалеванная на дрожащей ткани пространства. Нестерпимым, холодным светом горят глазницы – и меч в его темных руках. Даэдра.
Раэлин открывает глаза. Поднимается, стараясь унять бурю, пробудившуюся в ее груди. Плывет, как сомнамбула, через комнату к стоящему у стены тускло блестящему тазу. Смывает засохший сок с рук, не глядя в мутное зеркало.
Алая роба наскальзывает на крепкое тело, цепкие пальцы один за другим завязывают узлы горящим золотом шнуров. Скрывает пепельные кудри тяжелый капюшон.
Фонарь покачивается на оголовке посоха – в бумажном коробе бьется засаженный туда живой жучок, и тело его горит мягким золотом. Раэлин спускается по земляным ступеням. Идет долго, покуда ноги не наливаются тяжестью и болью от непривычки и долгой ходьбы.
Тело лежит между деревьями, темное, как тело всякого дреморы. Раэлин переворачивает его.
Пинком.
Но это не дремора. Это мер. Седой. Черный от разводов грязи и крови, одетый в лохмотья из грязного шитого золотом бархата. Некогда – лилового.
Раэлин судорожно втягивает воздух сквозь сжатые зубы.

@темы: Нереварин